ЭМИГРАЦИЯ

Не найдя себе места в России большевиков, страну покидают сотни тысяч человек. Известные политики, писатели и художники вместе с проигравшими войну генералами и солдатами бегут в поисках лучшей жизни и с надеждой однажды вернуться на родину.
Смотреть
0
1917_1922
человек эмигрировали
ИСТОЧНИК: Н.А.Струве, 1996 год (из журнала Демоскоп Weekly)
8,1%
3,2%
1,4%
16%
27,8%
20,3%
6,4%
16,8%

Германия
≈240 000 человек

Балканские страны
138 000 человек

Франция
69 900 человек

Центральная Европа
12 000 человек

Другие страны Европы
27 600 человек

Через Черное море

Финляндия
55 300 человек

Польша
≈175 000 человек

через Финский залив

Дальний Восток
145 000 человек

Через Дальний Восток
Не найдя себе места в России большевиков, страну покидают сотни тысяч человек. Известные политики, писатели и художники вместе с проигравшими войну генералами и солдатами бегут в поисках лучшей жизни и с надеждой однажды вернуться на родину.

Германия
≈240 000 человек

Балканские страны
138 000 человек

Франция
69 900 человек

Центральная Европа
12 000 человек

Другие страны Европы
27 600 человек

Через Черное море
8,1%
3,2%
1,4%
16%
27,8%

Финляндия
55 300 человек

Польша
≈175 000 человек

через Финский залив
20,3%
6,4%

Дальний Восток
145 000 человек

Через Дальний Восток
16,8%
868_000
868_000
1917_1922
человек эмигрировали
Иркутск Иркутск станция Мысовая Верхнеудинск Хилок станция Карымская станция Карымская граница с Китаем КВЖД Харбин Одесса Одесса Одесса Черное море пролив Босфор Константинополь Константинополь Париж Севастополь Севастополь Одесса Одесса Туапсе Туапсе Туапсе Туапсе Симферополь Симферополь Симферополь Севастополь Черное море Константинополь Бизерта (Тунис) Финляндия Петроград Белоруссия Петроград Константинополь Петроград Штеттин Петроград Штеттин Петроград Штеттин Петроград Штеттин Петроград Симбирск Симбирск Москва Москва Новороссийск Севастополь Севастополь Севастополь Севастополь Москва Москва Петроград Москва Петроград
Ирина Кнорринг
школьница
Мамочка не понимает, что у тринадцатилетней девочки может быть страшное, тяжелое горе, как, например, потеря родины, потому что этого она не пережила или потому, что меньше любит ее. Вообще из всех разговоров наших беженцев я только и слышу: «Как бы мне найти поскорее комнату, только б мне устроиться, только б прекратились все мытарства, а где, что — совершенно все равно». А я готова перенести еще какие угодно страдания, лишь бы удалось спасти Россию.
Мы, будущее поколение, будем очень счастливы; если, конечно, Россия придет в надлежащий вид. Мы выросли патриотами, мы привыкли иметь мнения, мы оценили покой. И прошлое у нас будет. Даже об этом бегстве в распроклятое Туапсе у меня останется много‑много и хорошего, как о давно забытом, давно минувшем горе. 
Как я хочу в Харьков! Всякая мечта моя начинается со слов: когда я вернусь в Харьков… Таня! Я хочу к ней, в гимназию. К Тане, к подругам. Как я хочу вернуться на милую Чайковскую, в милый дом, заклейменный позорным именем чрезвычайки, как хочется в свою квартирку, хотя и бедную, может быть, и пустую, но в «свою».
Вчера мы ждали зеленых. На печку и в трубу прятались тысячерублевые бумажки и золотые вещи. Тщательно пересматривались документы и торжественно рвались билеты кадетской партии и тому подобные. Все это делалось не спеша, с чувством, с толком.
Мы прошли все ступени беженства. Кроме одной. На чем мы только ни ездили, где только ни жили и в каких условиях ни бывали! И в общежитии, и в комнате, и в вагоне, и на вокзале, и голод чувствовали, и в осадном положении были, и под бомбардировкой, и у белых, и у зеленых, и у красных. Одним словом, пережили все, что надо беженцу, и пора б нам теперь возвратиться домой к мирной жизни с золотой медалью. 
Мамочка с Папой‑Колей усиленно ищут места, а пока — на что жить?! Будем продавать золотые вещи, уже в Керчи продали пять рублей, за 5000 рублей, и нам хватило на дорогу. Я хочу найти себе место курьера или что‑нибудь в этом роде, чтобы хоть сколько‑нибудь подрабатывать.
Вчера было ровно полгода, как мы покинули Харьков. А уже кажется, целую вечность, что только произошло за эти короткие полгода! Так круто изменилась вся жизнь. Надеюсь, мы не дождемся годовщины нашего беженства. (…) Сегодня я видела во сне, что мы из Крыма бежали в Сибирь, в Томск. И так ясно я это видела и чувствовала, что, пожалуй, совсем не вернусь домой.
Среда. Эвакуируемся во Францию. Большевики прорвали фронт. Сейчас, в 9 часов, об этом узнала, а ночью, наверное, уже уедем. Что‑то будет!
Вот уже шесть дней, как моя нога не ступала на землю, вот уже шесть дней я провела на броненосце, шесть долгих томительных дней! 30‑го мы погрузились. Ужасный день, еще ужаснее ночь! Все берега были запружены народом, по бухте взад и вперед носились шлюпки, попасть на пароходы почти не было никакой возможности. С берегов доносились крики, истерики, а ночью к тому же прибавилось зловещее зарево пожара.
Красив Босфор, удивительно красив, но не такое было настроение, чтобы хорошо сознавать эту красоту. А здесь плохо, на берег не пускают. Так и сидим без воды. Потому нет ни обеда, ни ужина, ни чая, ни электричества, ни даже морской воды для умывания; за кружку воды дают две банки консервов! 
Наконец‑то кончен наш путь! Да нет же! Не пускают нас на берег французы. Стоим мы под желтым флагом (карантин). И все французские катера, которые подходят к нам с провиантом, тоже под желтым флагом. Сколько мы будем там стоять — неизвестно. Бизерта — славный городок, зелени много.
Александр Бенуа
художник
Гришина Людмила Самойловна уехала за границу. Уехал и Лашевич! Разумеется, это массовое бегство
Александр Жиркевич
Мне, как выброшенному революцией из живого дела, на днях пришла мысль, что, если бы у меня не было семьи, я бросил бы все и уехал жить за границу, для того чтобы там и умереть. Удивляюсь, как русские люди, могущие благодаря огромным средствам бежать из России, этого не делают, а сидят и киснут в приятном ожидании, что их убьют или ограбят. Но, может быть, и бежать-то уже нельзя?..
"Куда ни приду — всюду мечты о том, чтобы уехать из России. И у меня, вопреки сердцу, закипает по временам та же жажда спастись куда-либо из России. Но сейчас же становится стыдно и больно! Скоро прилетят к нам весенние гости — перелетные птицы. И я знаю — опять забьется у меня сердце желанием пожить свободно... перед смертью. Если б не бедная Катя, я бы тронулся куда-либо из проклятого Симбирска"
Александра Серебренникова
переводчица
Последние дни перед падением правительства адмирала Колчака прошли в Иркутске тревожно и мрачно. Ясно видна была вся бесплодность попыток спасти обреченную власть; в воздухе нависла какая-то тяжесть: невидимая угроза давила сердце и мешала свободно дышать.
Мы покинули Иркутск. Последние дни в родном городе прошли для меня, как в тумане. Нужно было складываться, устраивать мебель и лишние вещи по знакомым, отбирать все необходимое в дорогу; нужно было хорошо распределить все это, что-то обдумать, сообразить... А у меня опускались руки, я не могла собрать мыслей и была совершенно растеряна. Заходила к знакомым, прощалась с друзьями, насматривалась на дома и улицы города, среди которых прошла почти вся моя жизнь, ее лучшие дни... 
На станции много продуктов. Около них стоят и бродят кучками неизвестно откуда взявшиеся цыгане — неужели тоже бегут от грядущих прелестей большевистского рая?
Узнав, что в Верхнеудинске будет остановка на несколько часов, я хотела пойти в город, чтобы повидаться и проститься с семьей Бонишко. Но мне сказали чехи, разузнавшие об этом на станции, что в городе военное положение, и после шести часов вечера там никому не позволяется ходить. С большим сожалением я должна была отказаться от своего намерения.

На вокзале заметила много японцев. Начинает чувствоваться близость Семеновского царства.
Простояли мы в Петровском 12 дней. 24 февраля вечером выехали и в 8 часов утра 25-го прибыли на станцию Хилок. Узнали, что ночью за нами красные взорвали два моста.

Хилок — неприглядное село, какое-то голое, пустынное. Нам сказали, что тут есть хорошая баня; решили воспользоваться ею. Пошел и муж мой — с большой неохотой; и я, признаться, хотя усиленно и посылала его вымыться, но с тайной тревогой ждала его возвращения. Он вернулся благополучно и остался очень доволен чистой баней, отличной, горячей водой. В тот же день вечером отправились мы дальше, приехали в 2 часа ночи в Могзон — и утром узнали там, что следом за нами в Хилок пришли красные и рыскали по деревне, высматривая кого-то. У меня захолонуло сердце: а вдруг они уже были там в то время, когда муж мылся в бане, и могли встретить его на улице. Так ясно ощутилось в этот момент, что красные гонятся за нами по пятам. Удастся ли нам благополучно уйти от их преследования?
Уже больше месяца находимся мы в пути.
С Карымской виден поворот на Амурскую железную дорогу. Я постояла, посмотрела: так пустынна была эта дорога, так сиротливо белели рельсы, тишина, не слышно веселых гудков паровозов и постукивания колес быстро бегущего поезда — точно навсегда заброшенный путь. Грустно было сознавать, что это — последнее звено, еще связывающее нас с родной землей; дальше пойдет дорога на чужой и незнакомый нам Дальний Восток...
Мое скверное настроение не проходит. Все надоело, устала от вагонной жизни, от тряски, холода и тесноты. Муж тоже невесел и утомлен; самое главное — нет еще у нас уверенности в полной своей безопасности. Хоть бы скорее уж приехать в Маньчжурию!

И вот, наконец, в 12 часов дня, мы — в Маньчжурии.

Первым нашим чувством, когда мы вышли из вагона, была великая радость и облегчение — точно гора свалилась с наших плеч.

Наконец-то мы на нейтральной территории; в свободной области, где нам не угрожает больше красное преследование. Все опасения и страхи остались позади
Везут нас хорошо, на остановках стоим очень мало, и, если так пойдет дальше, то дня через два мы будем уже в Харбине. Даже не верится, что скоро конец нашему путешествию, которое длится уже полтора месяца. 
Весь день я провела за сборкой и укладкой нашего имущества. За два месяца вагонной жизни пришлось пользоваться многими вещами из нашего багажа — все это теперь опять вернулось в чемоданы и корзины. В 7 часов вечера мы приехали в Харбин, простояв на последнем перед ним разъезде Метайцзы почти три часа.

Тотчас же я пошла разыскивать контору для хранения багажа. На вокзале шум, суета, давка — я совсем одурела. 

И вот мы в Харбине, идем искать себе пристанище на ночь. Стелется перед нами туманной завесой неизвестное будущее в чужом городе, среди чужих людей... Что будет, как сложится дальше наша жизнь, что еще предстоит пережить нам, дурного и хорошего? Пока же мы счастливы тем, что ничто не угрожает нам, что мы в безопасности и свободны, что красный зверь как будто остался далеко позади.
Антон Деникин
главнокомандующий Вооружёнными силами Юга России
На берегу у пристаней толпился народ. Люди сидели на своих пожитках, разбивали банки с консервами, разогревали их, грелись сами у разведенных тут же костров. Это бросившие оружие — те, которые не искали уже выхода. У большинства спокойное, тупое равнодушие — от всего пережитого, от утомления, от духовной прострации. Временами слышались из толпы крики отдельных людей, просивших взять их на борт. Кто они, как их выручить из сжимающей их толпы?.. Какой-то офицер с северного мола громко звал на помощь, потом бросился в воду и поплыл к миноносцу. Спустили шлюпку и благополучно подняли его. Вдруг замечаем — на пристани выстроилась подчеркнуто стройно какая-то воинская часть. Глаза людей с надеждой и мольбой устремлены на наш миноносец. Приказываю подойти к берегу. Хлынула толпа.

Очертания Новороссийска выделялись еще резко и отчетливо. Что творилось там?.. Какой-то миноносец повернул вдруг обратно и полным ходом полетел к пристаням. Бухнули орудия, затрещали пулеметы: миноносец вступил в бой с передовыми частями большевиков, занявшими уже город. Это был «Пылкий», на котором генерал Кутепов, получив сведение, что не погружен еще 3-й Дроздовский полк, прикрывавший посадку, пошел на выручку.
Потом все стихло. Контуры города, берега и гор обволакивались туманом, уходя в даль... в прошлое.
Такое тяжелое, такое мучительное.
Вера Бунина
жена Ивана Бунина
Окончательное решение: завтра мы грузимся. Последний день мы здесь на Княжеской, где, несмотря на все несчастья, мы сравнительно счастливо прожили почти полтора года.
Чем ближе мы подходили к гавани, тем чаще нам попадались подводы с сундуками, чемоданами, корзинами. Мы еще не отдаем себе отчета, что это последние часы возможного спокойного ухода из города, а потому не беспокоимся за друзей, которые должны грузиться завтра, послезавтра. (…)

Наконец, мы на борту. Наши провожатые втаскивают чемоданы. Ян в ужасе вспоминает, что забыл деньги, запрятанные в газеты. К счастью, газеты он захватил с собой и в них, правда, лежало несколько тысяч думскими.
Все время к пароходу подбегали добровольцы с ужасом в глазах, моля, чтобы их взяли на борт. Капитан не отказывает, пока может. Наконец, пароход так переполнен, что нужно говорить: «Нет». Это ужасная минута — бегут обреченные люди, молят о месте и им отказывают, они бегут дальше, пароходов много... Подъезжали и богатые люди на автомобилях и грузились вместе со своими машинами.
Четвертый день на пароходе. Последний раз увидела русский берег. Заплакала. Тяжелое чувство охватило меня.

Слегка качает. Народу так много, что ночью нельзя пройти в уборную. Спят везде — на столах, под столами, в проходах, на палубе, в автомобилях, словом, везде тела, тела.

Вечером мы выходили на палубу.

Мы в открытом море. Как это путешествие не похоже на прежние. Впереди темнота и жуть. Позади — ужас и безнадежность. Главная тревога за оставшихся: успели ли те, кто хотел, спастись? [...]

А у нас в кают-кампании веселье. Вся молодежь хорошо знакома друг с другом, почти все музыкальны, два дня дают представление, поют оперы.
Седьмой день на пароходе.

Мы в Босфоре. И все понемногу воскресают. 36 часов большинство не вставало с места. А что делалось в трюме, трудно даже вообразить.

Вошли в Босфор только потому, что оказался на пароходе русский капитан. [...] И вошли мы первые из 4 пароходов. Наш капитан был все время пьян, вход в Босфор знал плохо. Его напоили и когда он заснул, командовать стал наш русский. Мне это приятно.

Понемногу все выползают из кают. Поднимаются на палубу. Умываются.
Покупали апельсины у лодочников на серебряные деньги. Дорого. Вообще, в Константинополе жить будет очень дорого. И где мы устроимся — один Бог знает.
На сердце очень тяжело. Итак, мы становимся эмигрантами. И на сколько лет? Рухнули все надежды и надежда увидеться с нашими. Как все повалилось...
Неделя в Париже. Понемногу прихожу в себя, хотя усталость еще дает себя чувствовать. Париж нравится [...] Устроены превосходно. Хозяева предупредительны, приятны и легки, и с физической стороны желать ничего не приходится, а с нравственной — тяжело. Нет почти никаких надежд на то, чтобы устроиться в Париже. Вероятно, придется возвращаться в Софию. За эту неделю я почти не видела Парижа, но зато видела много русских. Только прислуга напоминает, что мы не в России.
Вера Рещикова
дочь профессора-агронома Александра Угримова
Нам сделали довольно поверхностный обыск, ничего недозволенного не нашли. Отец очень хотел взять с собой ценную фамильную скрипку и надеялся, что, поговорив с капитаном, как-то можно будет ее увезти. Но капитан не согласился. И через Федю Петровского скрипка была передана дяде Боре.

Простилась с друзьями перед трапом — и вот я уже «по ту сторону», на «том берегу» и между нами — двухметровая непреодолимая пропасть. Наступили сумерки, а Юрий и Левушка все еще на пристани. Так мы и стояли, пока совсем не стемнело. И Юрочка мне сказал, он заикался: «П-п-прощай, Верочка». И ушел в ночь. В освещенном изнутри окне будки на пристани я вдруг увидела лицо Льва Александровича. И долго мы никак не могли уйти каждый в свою сторону. Незаметно для меня он исчез, и я ушла с палубы.
Дмитрий Мережковский
поэт, писатель, муж Зинаиды Гиппиус
В тишине бессонных ночей я взвешивал две одинаково страшных возможности-невозможности. Жизнь в России — умирание телесное или духовное, — растление, оподление; а побег — почти самоубийство — спуск из тюремного окна с головокружительной высоты на полотенцах связанных. И как бежать, оставив близких? Что лучше, погибать со всеми или спастись одному?

Старушка няня, когда я сказал ей о побеге, молча заплакала; и собачка Афик, наш многолетний друг, глядя умными глазами на нее и на меня, завыла жалобно: как будто обе провожали меня на смерть.

Полтора года готовились мы к побегу. Три раза все уже было готово и только в последнюю минуту срывалось. Сначала хотели бежать через Финляндский фронт, потом через Латышский и, наконец, через Польский.
Елена Лакиер
студентка консерватории, машинистка и переводчица
Чуть только я проснулась, бабушка сказала, что за ночь передумала и решилась на отъезд. Лучше умереть с голоду за границей, чем пережить еще раз то, что было в прошлом году. Пока я буду в бюро, она пойдет в банк и разменяет деньги на франки.

Я радостно побежала в командование, всем сообщила, что еду, и приготовила два «Лессепассэ», которые служат заграничными паспортами, поставила печати, и Биго без очереди их подписал. Сразу же мне выдали два билета первого класса на греческий пароход «Корковадо».

Часа в три пришла бабушка, взволнованная, расстроенная: оказывается, перед тем как ей получить деньги, после шести часов очереди, в банке заявили, что одесский совет рабочих депутатов приказал прекратить выдачу денег — и она ничего не добилась. В это время франк уже стоил 30 рублей, так вздули цены негодяи-спекулянты. Последняя наша надежда рухнула, без копейки денег уезжать было невозможно.
Паника разрастается. Большевики приближаются, все запасаются визами и паспортами
На этот раз мы с бабушкой решили бежать во что бы то ни стало — но единственный выход из Севастопольской ловушки — это морем. Я стала метаться по городу, выискивая способ эвакуироваться, обила все пороги и всюду получила отказ, т. к. не принадлежу к военной семье. Долго беседовала с британским консулом, умоляла его мне посодействовать, но он сам не мог ничего сделать и при всем желании был бессилен помочь. (…) Все наши чемоданы сложены, мы ждем только случая, чтобы покинуть Севастополь, — но как?
Свершилось, жребий брошен! Мы покидаем Россию.

Старший врач сразу дал свое разрешение и состряпал удостоверение, что я уезжаю в командировку за границу в качестве переводчицы, с сопровождающей меня бабушкой. Итак, сегодня, в два часа дня, мы покидаем Россию — может быть, навсегда!
К.И.Тимофеевский
главный врач Севастопольского морского госпиталя
Темнеет. Опускается густой туман и, как молочной пеленой, окутывает всё кругом. В нескольких шагах ничего не видно. Раздаются гудки и мерный звон колокола. Точно набат… Как тоскливо, точно похоронный звон. Какие-то мрачные мысли лезут в голову. Что впереди? Куда, зачем? Действительно чем-то погребальным веет от этого звона и непроницаемой завесы. Как-то сыро. Может быть, это действительно хоронят Россию? Может быть, никогда и не суждено нам её увидеть снова? В далёкие, неведомые, чужие края, неизвестно на какие лишения
Мария Даева
школьница
Мне так хочется поскорее переехать! Хоть и жалко покидать милую старую квартиру, в которой мы прожили 12 лет, сад, двор и всё, кчему так привыкли, но так лучше. Двор небольшой, сада при доме нет, но зато в других местах поблизости есть хорошие сады. Мы теперь уже переносим вещи. Мы целыми днями укладываемся, потому что папа хочет поскорей уехать. Папе надоел комендант, да, кроме того, если бы мы невыехали, у нас отбирали бы две комнаты. Выселять хотят только не рабочих, а вселять будут рабочих из Бутырской тюрьмы.
Михаил Кедров
командующий Черноморским флотом Вооружённых сил Юга России
Никто не подозревает, что, как выяснилось, надо принять не 35 тысяч, а более 100 тысяч и, значит, грузить суда до отказа. Никто не хочет оставаться, несмотря на обращение Главнокомандующего, указывавшего, что мы идём в неизвестность. Приходится посылать всюду морских офицеров с диктаторскими полномочиями, угрозами, револьверами и матерными словами, после чего всё приходит более или менее в порядок: машины вертятся, суда не садятся на грунт и всех желающих эвакуироваться приглашают на борт
Михаил Осоргин
писатель
Одним словом, — ехать, так ехать, раз требуется немедленно сделать это добровольно. В общем с нами поступили относительно вежливо, могло быть хуже. Лев Троцкий в интервью с иностранным корреспондентом вы­разился так: «Мы этих людей выслали потому, что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно». Опять — без ручательства за точность фразы тогдашнего диктатора, позже высланного, хотя и были поводы его расстрелять.

Но легко сказать — ехать. А виза? А паспорт? А транспорт? А иностранная валюта?

Это тянулось больше месяца.
Михаил Пришвин
писатель
Казалось раньше, что в случае чего можно забраться в свой угол, забраться, забиться и выжидать. Но теперь углы эти разбиваются, из этих углов людей выбивают — бежать некуда. В Америку? В Америку нельзя стало бежать: и там война!
Никита Окунев
московский агент пароходства «Самолёт»
Нехорошо и в Сибири. В Иркутске междуусобица продолжалась 10 дней, и тогда погибло до 8 000 человек. Население бежит, нет ни продовольствия, ни освещения.
Николай Бердяев
философ
Когда мы переехали по морю советскую границу, то было такое чувство, что мы в безопасности, до этой границы никто не был уверен, что его не вернут обратно. Но вместе с этим чувством вступления в зону большей свободы у меня было чувство тоски расставания на неопределенное время со своей родиной. Поездка на пароходе по Балтийскому морю была довольно поэтическая. Погода была чудесная, были лунные ночи. Качки почти не было, всего около двух часов качало за все путешествие. Мы, изгнанники с неведомым будущим, чувствовали себя на свободе. Особенно хорош был лунный вечер на палубе. Начиналась новая эпоха жизни. 
Николай Туроверов
поэт, белый офицер
Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня.
Я с кормы, все время мимо,
В своего стрелял коня.

А он плыл изнемогая
За высокою кормой,
Все не веря, все не зная,
Что прощается со мной.

Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою...
Конь все плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.

Мой денщик стрелял не мимо.
Покраснела чуть вода...
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда.
Нина Кривошеина
эмигрантка
Уйти, бежать без оглядки, спастись от уродливой, вонючей жизни, от страха, который теперь цепко всех забрал, жить без обысков, без этого жуткого чувства полной обреченности, который охватил осенью 1919 г. весь чудный умиравший столичный город.

Время перед "уходом через лед" было наполнено всякими заботами, приготовлениями, и надо было, чтобы никто об этом не узнал; конечно, близкий круг людей был в курсе всего, тогда еще не было мысли о полной секретности, и казалось нормальным, что свои люди -- никто не пойдет и не "стукнет" (впрочем, такого выражения тогда еще не было в ходу).

Был найден некий среднего возраста человек с базара на Бассейной, который брал заказы на валенки; он приходил на дом, снимал мерку и все же несколько поразился, когда я его попросила сделать тройные подошвы. "На что ж вам, однако, такие валенки, у них ведь будет не совсем обычный вид ?!" -- сказал он. Я промолчала, но он сказал : "Что ж, все понятно, не беспокойтесь, валенки будут отличные"... И действительно, они были очень хороши, белоснежные, ловкие, и я себе в них очень нравилась.
Пётр Бобровский
министр крымского краевого правительства
Приняв несколько десятков пассажиров, мы около 2 часов дня 16 ноября снялись с якоря и пошли снова вдоль крымских берегов вплоть до Севастополя. Но на этот раз мы шли далеко от берега. И я уже не пережил чувства близости к России. В Севастополь мы не зашли, а двинулись прямо в Константинополь. Я стоял на корме и прощался с родными берегами. Берега под Севастополем низкие, и скрылись они из глаз довольно скоро. Кругом было безбрежное море. Мы окончательно уехали из России
Петр Врангель
главнокомандующий Русской армии в Крыму и Польше
Огромная тяжесть свалилась с души. Невольно на несколько мгновений мысль оторвалась от горестного настоящего, неизвестного будущего. Господь помог исполнить долг. Да благословит Он наш путь в неизвестность...
Сергей Трубецкой
философ
Перед тем, как выпустить меня из тюрьмы ГПУ, мне дали подписать бумагу, где мне объявлялось, что я высылаюсь из пределов СССР — без обозначения срока высылки — и что, если я вернусь в Советский Союз, я подлежу расстрелу, который будет приведен в исполнение первым же органом власти, в руки которого я попаду.

Тяжелый камень сваливается с моего сердца — слава Богу! — мы едем... В то же время нет и легкого чувства радости, щемящая тоска охватывает меня. Я впиваюсь глазами в последний краешек родной земли. Безнадежное серое небо, серое море, серый профиль маяка. Даже чайки почему-то кажутся серыми. Грусть, тоска, безнадежность!.. Но это — Россия, страна наших отцов и дедов. Сердце сжимается... Неужели навеки?! Нет! нет! — отталкиваюсь от этой мысли, а душу гложет тяжелое сомнение. Я надеваю на себя маску бодрости — для других и, главное, быть может, для самого себя...
Федор Шаляпин
певец
Если из первой моей поездки за границу я вернулся в Петербург с некоторой надеждой как-нибудь вырваться на волю, то из второй я вернулся домой с твердым намерением осуществить эту мечту.

Жить за границей одному, без любимой семьи, мне не мыслилось, а выезд со всей семьей был, конечно, сложнее -- разрешат ли? И вот тут -- каюсь -- я решил покривить душою. Я стал развивать мысль, что мои выступления за границей приносят советской власти пользу, делают ей большую рекламу. "Вот, дескать, какие в "Советах" живут и процветают артисты!" Я этого, конечно, не думал. Всем же понятно, что если я неплохо пою и неплохо играю, то в этом председатель Совнаркома ни душой ни телом не виноват, что таким уж меня задолго до большевизма создал Господь Бог. Я это просто бухнул в мой профит.

...в раннее летнее утро, на одной из набережных Невы, поблизости от Художественной Академии, собрался небольшой кружок моих знакомых и друзей. Я с семьей стоял на палубе. Мы махали платками. А мои дражайшие музыканты Мариинского оркестра, старые мои кровные сослуживцы, разыгрывали марши.
Когда же двинулся пароход, с кормы которого я, сняв шляпу, махал ею и кланялся им, то в этот грустный для меня момент, грустный потому, что я уже знал, что долго не вернусь на родину, -- музыканты заиграли "Интернационал"...
Так на глазах у моих друзей в холодных прозрачных водах царицы-Невы растаял навсегда мнимый большевик -- Шаляпин.
Юрий Готье
историк
Что из него выйдет, не знаю, б. м. ничего; я берусь за него, как за средство расширить мои слабые связи с иностранцами, в частности с Францией. Я делаю это с сознательной мыслью, что, может быть, все это пригодится в черный день, когда придется бежать из России. 
Проводил за границу гр. М. П. Келлера. Какая зависть берет к лицам, могущим уехать! 
Положение без перемен. Все дни упорная тоска, чтоб вывезти своих и себя и навсегда уехать.
ИСТОЧНИКИ
Struve N. Soixante-dix ans d`emigration russe. 1919-1989. Paris, Fayard, 1996, p.299-300, цит. по статье Павла Поляны «Россия и ее регионы в XX веке: территория – расселение – миграции» / Под ред. О. Глезер и П. Поляна. М.: ОГИ, 2005 с. 493-519.

Электронный корпус личных дневников Прожито
Пожалуйста, переверните телефон